Назад к книге

Полковнику никто не пишет

Габриэль Гарсиа Маркес

Эксклюзивная классика (АСТ)

Габриэль Гарсиа Маркес – величайший писатель ХХ века, лауреат Нобелевской премии, автор всемирно известных романов «Сто лет одиночества», «Любовь во время чумы» и «Осень патриарха».

Прежде чем опубликовать эту повесть, Габриэль Гарсиа Маркес переписывал ее не меньше десяти раз, но результат того стоил: по емкости и силе она не имеет себе равных во всей латиноамериканской прозе.

В одной из стран Латинской Америки в очередной раз сменилась власть, очередные столичные коррупционеры в который раз наживают состояния – а в маленьком провинциальном городке герой давно минувшей гражданской войны, престарелый полковник в отставке, влачит полунищенское существование…

Простая история о стойкости и чести в мире всеобщего равнодушия и произвола.

Габриэль Гарсиа Маркес

Полковнику никто не пишет

Gabriel Garc?a Mаrquez

EL CORONEL NO TIENE QUIEN LE ESCRIBA

© Gabriel Garc?a Mаrquez, 1961

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

Полковник открыл крышку и обнаружил, что кофе в банке осталось от силы на одну маленькую ложечку. Он снял с огня чугунок, выплеснул половину воды на земляной пол и старательно соскоблил ножом со стенок банки последние крупинки кофе вперемешку со ржавчиной.

В ожидании, пока закипит вода, полковник присел возле глиняной печки и, доверившись своим ощущениям, с наивным, почти детским выражением лица стал прислушиваться к себе. Ему казалось, что в его кишках завелись неведомые смертоносные грибы и водоросли. Стояло октябрьское утро. Начинался один из тех дней, что трудно пережить даже такому человеку, как полковник, а уж сколько он их пережил! На протяжении пятидесяти шести лет, что прошли после гражданской войны, полковник только и делал, что ждал. Октябрь был в числе того немногого, чего он все-таки дождался.

Его жена откинула москитную сетку, когда он принес ей в спальню кофе. Она всю ночь мучилась от приступа астмы и до сих пор пребывала в полусонном состоянии, но все же потянулась за чашкой.

– А ты?

– Я уже пил, – солгал полковник. – Там еще целая столовая ложка оставалась.

Зазвонил колокол. Полковник спохватился, что совсем забыл про похороны. Пока жена пила кофе, он отцепил один из концов гамака, скатал его и убрал за дверь. Жена то и дело вспоминала покойника.

– Он родился в двадцать втором году, – говорила она. – Седьмого апреля, ровно через месяц после нашего.

Она отхлебывала кофе маленькими глотками в промежутках между судорожными вдохами. Ее тело, некогда гибкое, стало малоподвижным. Затрудненное дыхание не позволяло ей повышать голос, отчего все ее вопросы звучали как утверждения. Допив кофе, она все еще думала о покойнике.

– Ужасно быть похороненным в октябре, – сказала она.

Но муж пропустил ее слова мимо ушей. Он открыл окно. На дворе уже воцарился октябрь. Разглядывая буйную сочную зелень и следы дождевых червей в мокрой глине, полковник вновь всеми внутренностями ощутил зловещую, всепроникающую сырость.

– Продрог до костей, – сказал он.

– Что ты хочешь, сезон дождей, – отозвалась жена. – С тех пор как зарядили дожди, я не устаю твердить тебе, чтобы ты спал в носках.

– Я так и сплю, уже целую неделю.

– И так вот – всё, – прошептала она. – Мы гнием заживо. – Она зажмурилась, чтобы ничто не отвлекало ее от мыслей об умершем.

Накрапывал мелкий назойливый дождь. Полковник с удовольствием закутался бы сейчас в шерстяное одеяло и снова забрался в гамак, но надтреснутая бронза колокола настойчиво напоминала о похоронах.

– Да, октябрь, – прошептал он, отходя от окна. И только тут вспомнил о петухе, привязанном к ножке кровати. Это был бойцовый петух.

Полковник отнес чашку на кухню и завел в гостиной стенные часы в деревянном резном футляре. В отличие от спальни, чересчур тесной для астматички, гостиная была просторная, с четырьмя плетеными качалками вокруг покрытого скатертью стола, на котором восседал гипсовый кот. На стене, напротив часов, висела картина, изображавшая лодку в зарослях тростника; в лодке сидела женщина, окруженная амурами и розами.

Когда он завел часы, стрелки показывали двадцать ми