Назад к книге «Бульвар Ностальгия» [Владимир Савич]

Бульвар Ностальгия

Владимир Савич

Когда я появился на свет, отец мой уже окончил юридический курс местного университета и работал инспектором в областном отделе ОБХСС. И по сегодняшний день я не знаю расшифровки этой аббревиатуры. Что– то, связанное со спекуляцией и хищениями…

Владимир Савич

Бульвар Ностальгия

Табуретка мира

Когда я появился на свет, отец мой уже окончил юридический курс местного университета и работал инспектором в областном отделе ОБХСС. И по сегодняшний день я не знаю расшифровки этой аббревиатуры. Что– то, связанное со спекуляцией и хищениями.

Не знаю, был ли отец рад моему появлению на свет, но доподлинно известно,

что на мою выписку из роддома он не явился. Спустя три десятилетия я так же

не явился в роддом за своей дочкой (по всей видимости, это у нас

наследственное), но это вовсе не значит, что я не был рад её рождению.

Напротив, рад, и люблю свою дочь! Храни её Господь!

Ну да оставим это! Рассказ ведь не о любви, он о музыке, точнее о гитаре, нет

о табурете, а может быть о жизни!!?? Решать тебе, читатель, а мне– время

рассказывать.

Итак, отец. Ну что отец! Отец постоянно был занят на службе: ловил, сажал,

расследовал. Проводил облавы, выставлял пикеты, устраивал засады, называя

это оперативной работой (оперативкой). Этой самой оперативкой он был занят

с утра до вечера, прихватывая иногда и ночи. Все свое детство я думал, что

отец у меня какой-то очень засекреченный разведчик, где-то между Рихардом

Зорге и Николаем Кузнецовым!

Наши жизни пересекались крайне редко. Временами мне казалось, что я люблю

своего отца, а иногда я его, страшно сказать, ненавидел. Наши отношения

напоминали мартовские колебания термометра.

– Не грызи ногти. Не ковыряй в носу. Зафиксируй этот момент. Закрой рот. Я

дам тебе слово – командным громким голосом требовал отец. Ртутный столбик

падал за отметку ниже нуля.

– Опять со шкурами валялся, – кричала мать, стряхивая с его пальто сухую

траву и хвойные иголки.

– Что ты мелешь! Я всю ночь провел в засаде! – тихим усталым голосом отвечал

отец.

Слово «засада»– грозное и опасное само по себе, да еще произнесенное таким

утомленным голосом, становилось просто героическим.

Я живо представлял себе, как отец лежит в мокром овраге в ожидании шкуры.

Шкура – небритый угрюмый дядька – бродит по ночному лесу, трещит

валежником, грязно ругается и замышляет что-то гадкое, подлое, низкое, но тут

выходит мой отец и с криком: «Попалась, шкура!» валит детину на землю,

крутит ему руки и везет в отдел.

В такие моменты ртутная стрелка резко шла вверх.

Высшую отметку моего отношения к отцу термометр показал, когда он

попал в автомобильную катастрофу. Ходили слухи, что в день аварии отец был

со «шкурой», но я верил в засаду. Врач дал ему всего одну ночь жизни. Но отец

выжил и вскоре уже снова требовал, чтобы я не грыз ногти и не ковырял нос.

Отметки абсолютного нуля и сожалений по поводу врачебной ошибки они

достигли, когда я стал битником. Я даже помню фразу, сказанную отцом на мой

жизненный выбор.

– Лучше бы ты стал бандитом!

– Почему? – удивился я.

– Потому что в хипаках нет ничего человеческого!

– Поясни!

– А что тут пояснять. В человеке все должно быть прекрасным. А у хипаков

что? Патлы, буги-вуги и эпилептические припадки.

– Почему эпилептические?! – воскликнул я.

– Потому что видел ваши танцы, – ответил отец.

– Пусть в них нет ничего прекрасного. Зато у них интересная и насыщенная

жизнь! – патетически воскликнул я.

– Жить нужно как Павка Корчагин, чтобы не было мучительно больно за

бесцельно прожитые годы!

– Корчагин – анахронизм. Слушай Ричи Блэкмора!

– Пройдет пару десятков лет, и твой Блекмордов станет для твоих детей таким

же анахронизмом!

Отец оказался прав. Для моей дочери Павкой Корчагиным служит Nick Carter

из «Backstreet Boys».

– Ты напоминаешь мне «изи дей херд найт» («easy day hard night», «тяжелый

вечер легкого дня»), – ответил я отцу, перефразировав на свой лад название

«битловской» песни.

– Не выражайся! – воскликнул отец. Принимая, очевидно, английское «hard» за

русское нецензурное слово.

Как всякий интеллигент