закрыть
закрыть

Ошибки при регистрации

закрыть

Ошибка

закрыть

Если вы забыли пароль, введите e-mail.

Контрольная строка для смены пароля, а также ваши регистрационные данные, будут высланы вам по e-mail.
Выслать Сохранить

Большая книга - 2014: убийцы по несчастью

"Вы все будете меня ненавидеть, а я напишу такие книги, что вы не сможете меня не признать", ─ ответил Захар Прилепин финскому журналисту на вопрос, почему он, писатель, "лезет в публицистику", в политику, ругая современную российскую власть и столь же яростно ругаясь с ее либеральной оппозицией.

Так и происходит. 2014 год стал "годом Захара Прилепина" в российской литературе. В марте его новый роман "Обитель" буквально взорвал головы ─ читателям, аорты ─ критикам и мошну ─ книготорговцам. Так о ГУЛаге, точнее, о его предтече, Соловецком лагере, еще не писали. "Голодные игры" иль даже сам "Граф Монте-Кристо" в сравнении с "Обителью" ─ неторопливый вояж по пересеченной местности. На сочащемся кровью и гневом историческом материале Прилепин не побоялся создать остросюжетный, авантюрный роман. Книгу, которую читают, не отрываясь и страниц не пропуская, поскольку на каждой то смертельный боксерский поединок, то расстрел, то поиски клада, то поиски Бога. И, конечно, любовь, отчаянная и опасная: главный герой-заключенный возжелал ни много ни мало, как женщину начальника лагеря. При этом речь идет не о литературных подделках, по которым ныне, как пирожки, стряпаются ТВ-драмы. В "Обители" все прекрасно ─ и язык, и образы, и контекст, и мысли.

Захар Прилепин

Хотя премию "Национальный бестселлер ─ 2014" в итоге получил изящно-ностальгический "Завод "Свобода"" Ксении Букши, волны памяти, которые оседлала молодая писательница, не идут ни в какое сравнение с океаном народного обожания, в которых искупалась прилепинская "Обитель". Первое место на пьедестале "Большой книги" ─ а это вторая по величине фонда, после "нобелевки", литературная премия в мире ─ в конце ноября 2014-го роман занял вполне ожидаемо. В том числе для прозорливого жюри "Нацбеста". Либеральная общественность, для которой нерукопожатный нацбол Прилепин не первый год является бельмом в глазу, столь же ожидаемо сказала: "Фи!" Кое-кто даже поспешил похвалить жюри премии "НОС" (она же "Новая словесность" фонда Михаила Прохорова) за то, что в ее шорт-лист роман "Обитель" не попал. Но это уже совсем другая история, к литературе отношения не имеющая.

Коллаж Михала Карча.

"Здесь люди – у-ми-ра-ют! Каждый день кто-то умирает! И это – быт Соловецкого лагеря. Не трагедия, не драма, не Софокл, не Еврипид – а быт. Обыденность!"

"Среди 600 человек обследованных вольнонаемных и заключенных работников ГПУ оказалось около 40 процентов тяжелых психопатов-эпилептоидов, около 30 процентов – психопатов-истериков и около 20 процентов других психопатизированных личностей и тяжелых психоневротиков. Где я живу? Где я? Где? А вдруг это всё заразное? Мы что угодно могли думать, а выяснилось, что банда кретинов, садистов и психопатов переоделась в чекистскую форму, в красноармейцев, получила должности в руководстве – и мучают людей, жрут поедом, и зубы у них растут так, что корнями прорастают в их черепа".

В прошлом году лауреатом премии "Большая книга" стал "Лавр" Евгения Водолазкина. "Неисторический роман", как определил его жанр сам автор, о человеке, убившем любовь и достигшем святости молитвами и христианскими подвигами. Ирония в том, что лауреатом нынешнего года стал исторический роман об убийце Бога и аскете по принуждению. О злосчастных узниках СЛОНа ─ Соловецкого лагеря особого назначения, расположившегося в бывшем монастыре. Параллелей между бытом монашеской обители и лагеря в прилепинской "Обители" немало:

"Здесь всегда была живодёрня, поэтому монахи и не ушли ─ им привычно".

Соловецкий лагерь, однако, не просто живодерня, а этакая корпорация, в которой каждый работник мечтает сделать карьеру, набить живот и не сложить голову. В сию "лабораторию" по выведению революционного элемента из контрреволюционного попадает молодой Артем Горяинов. Три года ─ срок небольшой, только не для Соловков. Каждый день готовит Артему новые испытания. Осознав, что ад всего лишь одна из форм жизни, герой проходит по всем его кругам и знакомится с их обитателями.

Коллаж Михала Карча.

Конец 1920-х. Еще не развязан Большой террор, еще не создан ГУЛаг. Еще ОГПУ не превратилось в главного подрядчика великих строек с ежедневной нуждой в новых рабах. Репрессии еще не поставлены на конвейер, не запрещены религии. Осужденные еще ищут в себе вину. Верят в Христову искру в стукаче и необходимость покаяния. Верят, что адовы силы и советская власть не всегда одно и то же. Опаршивевшие, вшивые, закусывая морковкой денатурат, находят смысл в своих страданиях. У любого наготове ответ, почему тут бьют по живому и беззащитному:

"─ Даже на войне, где хватало всевозможного сброда, такого разнообразия типажей, как на Соловках, было не найти. Да, отчасти знали мужика и рабочего. Казака и осетина. Священника. Сироту. Прочее. Но на войне люди всегда представляются чуть лучше, чем они есть: их так часто убивают, это очень действует.
– Я одного не понял, – сказал Василий Петрович. – Отчего ж дух просвещения надо вдохнуть именно здесь? Неужели ж нет другого, более удобного места в России?
– Нет! – уверенно ответил Мезерницкий. – Здесь мы – уста в уста. Там красноармеец, пролетарьят, беспризорник – любой из них убежит, спрячет голову матери или жене в подол, в мох, в корневища – как ты его лицо обернёшь к себе? А здесь – всюду его лицо, куда ни дыхни".

Вместе с другими Артем преисполняется тайного оптимизма: и в лагере можно жить! Да, он живучий. Даже заслуживает похвалы от других сидельцев, что стал на Соловках лучше. Сильное впечатление на Артема производит встреча с хозяином "преисподней", начальником лагеря Федором Эйхманисом. Настоящим всадником Апокалипсиса, который крикнул ─ и тысячи людей разом повалились на колени, взмахнул шашкой ─ и дождь пошел. Эйхманис книжный не спит, не боится холода, знает имя каждого сущего и обладает неистощимой мужской силой. Реальный Эйхманс был личностью еще более инфернальной, если вспомнить, кем он являлся для большевиков: киллером "международной квалификации", организатором самых громких заказных убийств. Под крылом Эйхманиса Артем готов безбедно коротать весь срок, но на беду и счастье парня вызывает к себе на допрос сотрудница Информационно-следовательского отдела Галина...

Коллаж Михала Карча.

***

Захар Прилепин признался, что на "Обитель" был вдохновлен почти случайно. Его пригласили посетить Соловки. Возник замысел небольшой исторической повести, постепенно текст разрастался, соловецкие архивы зазвучали многими голосами… Писатель играет с читателем. То сплетает повествование с историей собственной семьи ─ и вот еще один Захар Прилепин шагает по страницам романа. То сдвигает временные рамки: на дворе то ли 1926-й, то ли 1929 год, Френкель еще заключенный Соловков, на место Эйхманиса уже есть иной претендент... Оттого реальные исторические персонажи становятся собственным отражением с неким "коэффициентом искривления", оттого появляется в фамилии Эйхманса лишняя буква "и". Оттого некоторые скрываются под псевдонимами, вроде молодого филолога Дмитрия Лихачева, тоже сидевшего на Соловках ─ в "Обители" его черты угадываются в Мите Щелкачове.

Кстати, Лихачев был наставником Евгения Водолазкина, последний даже написал его биографию. Тень знаменитого академика, раз за разом осеняющая "Большую книгу", наводит на мысль: жизнь, история ─ это механизм, в котором все взаимосвязано; повернешь одну шестеренку ─ и она приводит в движение все смежные с нею устройства, предопределяя следующие события.

Впрочем, не хочу создать ложного впечатления, что чтение "Обители" следует предварить экскурсом в историю Соловков. Скорее всего, вам тут же придется забыть многое, что вы узнаете о СЛОНе. Если беллетристика ─ миф, то Прилепину удалось создать миф, разрушающий стереотипы. Соловки не состояли из одних бараков и пыточных. Там были библиотеки и школы, рота артистов и театр, духовой оркестр и газета. Захар Прилепин считает: Максим Горький ошибался, когда хвалил Соловки, но и Солженицын в своей критике допустил ошибки.

Коллаж Михала Карча.

"Человек ─ это звучит гордо!" ─ когда-то написал Горький. За красотой фразы забылся ее контекст: в пьесе "На дне" эти слова произносит Сатин, почти Сатана, герой, который рушит надежды одного, толкает к самоубийству другого. "Человек ─ это такое ужасное", ─ провоцируют читателя герои Прилепина. Из человека может вылупиться скотина.

"Чтоб хоть как-то успокоиться, человеческая скотина понемногу начала вспоминать, естественно, про жратву, какую поглощала в былые времена. В камеру поплыли расстегаи, отбивные, киевские борщи, котлеты, копчёные рыбы, заливное, потроха, рёбра и хрящи".

Интригой "Обители" является эволюция Артема: становится ли главный герой мудрее, лучше или нравственно разлагается? Очевидного ответа Прилепин не дает. Даже в одном из интервью отказался облегчить читателям задачу и разъяснить сей нюанс. Думайте, мол, сами!

Подсказку, в чем глубинный смысл столь длинной и затейливой истории, придуманной Прилепиным, я вижу в его же высказывании о своем творчестве в целом: "Я пишу о человеке, который выбирает между адом и раем, который пытается сберечь свою душу, и у него это …". Получается? Не получается? Нет, не скажу! Решите сами!

Коллаж Михала Карча.

Исторический роман по определению является рефлексией. Тем более, русский. Но Прилепин берет на вооружение приемы классического американского романа: "Короткие фразы, легкое движение…" И подает внутренние пертурбации героя через внешние. Горяинов мало думает о вчерашнем. О завтрашнем ─ и того меньше. Что в прошлом? Правда, которая здесь, на Соловках, подвела, оказалась бесполезной, поруганной. Что в будущем? Святых убьют, их убийцы дадут потомство, и дети убийц начнут убивать друг друга, потому что больше и некого. И на войну из лагеря не уйдешь, потому что еще далеко до нее, до войны.

"Артём вдруг болезненно почувствовал, что все мертвецы отныне и навек в земле – голые. Были прикрытые, а теперь – как дети без одеял в стылом доме. “И что? – спросил себя. – Что с этим делать?” Тряхнул головой и – забылся, забыл".

Нет сожалений, нет раскаяния ─ в этом секрет единственно возможного оптимизма. А также отличие от философии Солженицына, настойчиво призывавшего к покаянию. Если уж и сравнивать "Обитель" с другими книгами, то я бы поставила роман на одну полку со "Временем секонд хэнд" Светланы Алексиевич и "Сибирской дальней стороной" Ивана Чистякова. Обе книги документальные; обе, как и "Обитель", изданы менее года назад ─ так уж повернулись шестеренки истории.

Алексиевич тоже вышла в финал "Большой книги" и стала лидером читательского голосования в интернете. Была фаворитом на получение Нобелевской премии по литературе. Сборник "Время секонд хэнд" завершил ее масштабный труд по обобщению воспоминаний простых и не очень людей об их советском прошлом. История повторяется, утверждает белорусская писательница-диссидентка, и напрасно "нам казалось на рубеже 1990-х, что разрушение уже и есть обновление". Ту же горечь разочарования Захар Прилепин уловил в далеких 1920-х годах. Необходимость диалога, обсуждения самых больных вопросов, исповедуемая Алексиевич, поддерживается Прилепиным в полифонии "Обители".

Коллаж Михала Карча.

Еще более интересным будет соседство Прилепина и Чистякова. Изданный обществом "Мемориал" "Сибирской дальней стороной. Дневник охранника БАМа" ─ уникальнейший документ, чудом дошедшие до наших дней заметки, сделанные непосредственно на объекте ГУЛага в 1935-1936 гг. Другие подобные дневники, если существовали, были уничтожены или похоронены в секретных архивах НКВД. Московский инженер Иван Чистяков в кампанию по расширению географии ОГПУ был мобилизован во внутренние войска и отправлен служить в БАМЛаг командиром взвода ВОХР. Классово чуждый, "непролетарского происхождения", держащийся особняком, не участвовавший в солдатских пьянках и критикующий действия начальства интеллигент находил утешение лишь в ведении дневника. Он тоскует о "скомканной" судьбе, право распоряжаться которой он так внезапно потерял, о том, что "каждый день ─ кусок жизни, который можно было бы прожить, а не прозябать". Тонко чувствует, что "каждое распоряжение высшего начальства ─ это оскорбление достоинства заключенного вне зависимости, полезно или вредно само распоряжение". Возмущается, что хотя на улице минус 50, зэка "босы, раздеты, а на складах имеется все", что заключенным не выдают дрова, и они спят на голых нарах, "укрытые" снегом, что баня для сидельцев признана непозволительной роскошью.

Кстати, начальником БАМЛага был тот самый Френкель, что описан Прилепиным в "Обители". То, как заключенный Соловков сделал головокружительную карьеру в НКВД ─ особый рассказ.

И уже на примере не выдуманного персонажа, а реального человека Ивана Чистякова можно увидеть, как лагерь очерствляет душу и наполняет ее безнадегой. Чистяков жалуется, что "врастает в БАМ" и понимает, что ему уже не выбраться отсюда, что выбор его скуден: застрелиться или безропотно ждать, когда самому дадут срок:

"Дни, как спираль, скручиваются, сокращая свой бег к концу жизни. Но наша спираль в БАМе ржавая, может оборваться в любой момент".

Так и Артем Горяинов из "Обители" вопрошает вслед за поэтом Эдуардом Багрицким: "Чьи ноги по ржавчине нашей пройдут?"

И большого труда стоит, чтоб ржавь не овладела твоим миром. Потому что "деть ее некуда и соскоблить нельзя".

Коллаж Михала Карча.

2
0 4297

0 комментариев

Ваш комментарий:

avatar